Ломоносов и тредиаковский спор

Ломоносов и тредиаковский спор

Ломоносов и тредиаковский спор

Особая страница жизни Тредиаковского – затянувшийся на десятилетия спор с Ломоносовым по поводу приоритета в открытии силлабо-тонической системы стихосложения.

Да не просто спор, а судебная тяжба! Тредиаковский подал жалобу на поэта-современника, что тот присвоил его научное открытие. Официально тяжба так ничем и не разрешилась, но сколько сил отняла она у Тредиаковского! Сделала мишенью для вечных насмешек.

Не имеющий поддержки ни в друзьях, ни в семье, одинокий старик отстаивал свое право на особое место в истории русской культуры и на память потомков. Вопрос о первенстве – сложный вопрос. Формально, да, Тредиаковский – первый.

Ведь даже в бюллетене на выдвижение в академики Российской академии наук стоял первым. Ломоносов в списке из двух кандидатов – вторым. И, может быть, все-таки не только формально?

В спор о первенстве включились современники. Вот свидетельство неподкупного, как его называли, Н.И. Новикова, говорящее об огромном уважении к заслугам Тредиаковского и о приоритете последнего в открытии новой системы стихосложения.

«Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия, весьма знающ в латинском, греческом, французском, италианском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках.

Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу и первый в России сочинил правила нового российского стихосложения, много сочинил книг, а перевел и того больше.

Притом, не обинуясь, к его чести сказать можно, что он первый открыл в России путь к словесным наукам, а паче к стихотворству: причем был первый профессор, первый стихотворец и первый положивший толико труда и прилежания в переводе на российский язык преполезных книг».

Тредиаковский выдвинул новый принцип стихосложения, обосновал теоретически, доказал его правомерность многочисленными экспериментами и опытами в различных поэтических жанрах. Но создал ли практически новый стих? Едва ли. Живую художественную душу в поэтические строки нового образца сумел вложить Ломоносов.

Обладая гениальным художественным и научным чутьем, он, конечно же, не мог пройти мимо открытия Тредиаковского. Он сразу оценил громадные преимущества новой стиховой системы и ее использовал. Его оды и лирические стихотворения, написанные силлабо-тоническими ямбами, соединили теорию с практикой.

А чуть позже в своей «Риторике» и других филологических трудах Ломоносов и саму теорию дополнит, разовьет, найдет более точные ее соответствия современным ему поэтическим вкусам.

Разумеется, грандиозный переворот в стихосложении сразу и в одиночку Тредиаковскому осуществить было бы не под силу. Молодые поэты Собакин, Сумароков, Ломоносов реализовывали его открытие, а поэт-ученый постепенно от них отставал. Вспомним, что Тредиаковский в начале жизненного пути учился в Славяно-греко-латинской академии.

Преподавали там основательно, но в богословско-схоластическом духе. Что заложено в основании, не всегда бывает возможно преодолеть. Он так до конца и не освободился от метрического мышления (выше мы говорили о метрическом каноне в стихосложении).

Отказываясь от силлабического виршевого стиха, Тредиаковский, как это ни парадоксально, не смог окончательно порвать с силлабикой, то есть со слоговым построением стиха. Свою реформу в полном ее объеме он распространял лишь на короткие стопы. Иногда его рассуждения отличались причудливой избирательностью.

Так, он упорно отстаивал хорей и склонен был игнорировать ямб. Не случайно в похвальной статье о нем А.Н. Радищева, Тредиаковский назван «Дактило-хореическим витязем».

Возможно, он настаивал на особом благозвучии хорея «в пику» своему литературному противнику Ломоносову, который предпочитал писать стихи ямбами. Для серьезных жанров Тредиаковский оставлял лишь женскую рифму – еще одна уступка силлабическому стиху, где, как помним, женская рифма господствует.

Вкус нередко изменял ему и в его смелых стилистических экспериментах. А может быть, не хватало чувства современности? Церковнославянизмы, абстрактные понятия, высокую лексику он напрямую соединял с просторечными выражениями и оборотами.

Получались строки, над которыми потешались уже его современники:

Но были строки и фрагменты, которыми восхищались. В подтверждение этому приведем отзыв о поэте Пушкина. Кстати, в споре об ученом приоритете Тредиаковского или Ломоносова он встал на сторону первого.

«Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков В “Тилемахиде” находим много хороших стихов и счастливых оборотов.

Дельвиг приводил часто следующий стих в пример прекрасного гекзаметра:

Источник: https://izhstatus.ru/lomonosov-i-trediakovskij-spor-697

Василий кириллович тредиаковский(1703–1769)

Ломоносов и тредиаковский спор

И жизнь, и творческая деятельность, и посмертная литературная судьба В. К Тредиаковского богаты странностями, злоключениями, противоречиями. Необычно его детство. Сын астраханского священника, он получил образование в школе католических монахов капуцинского ордена (где обучение велось на латинском языке).

Необычно прошли и его юность, и годы учения. Он бежал из Астрахани в Москву, из Москвы, где стал учиться в Московской Славяно-греко-латинской академии, бежал снова, на этот раз в Голландию, а оттуда перебрался в Париж, «шедши пеш за крайнею уже своею бедностию».

[1] В Париже Тредиаковский обучался в Сорбонне математическим, философским и богословским наукам, и вернулся на родину в 1730 году.

Но и после возвращения судьба его была и сложна и трудна. Первые годы на родине для Тредиаковского — это годы славы и почета: он — придворный поэт, профессор Академии наук («сие ученое достоинство… первый он из россиян имел счастие получить» [2]). А уже в 50-е годы Тредиаковский так писал о своем состоянии: «Ненавидимый в лице, презираемый в словах,

5

уничтожаемый в делах, осуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами, изображаемый чудовищем, еще и во нравах (что сего бессовестнее?) оглашаемый… всеконечно уже изнемог я в силах к бодрствованию: чего ради и настала мне нужда уединиться…»[1]

Выпущенная им в 1766 году «Тилемахида»— итог огромного многолетнего труда, более шестнадцати тысяч строк гекзаметра — была осмеяна сразу же после выхода: «При императрице Екатерине II в Эрмитаже установлено было шуточное наказание за легкую вину: выпить стакан холодной воды и прочесть из «Тилемахиды» страницу, а за важнейшую выучить из оной шесть строк». [2]

Судьба была к нему сурова и после смерти. И.

Лажечников в романе «Ледяной дом» (1835) так писал о Тредиаковском: «О! По самодовольству, глубоко протоптавшему на лице слово «педант!» — по этой бандероле, развевающейся на лбу каждого бездарного труженика учености, по бородавке на щеке вы угадали бы сейчас будущего профессора элоквенции Василия Кирилловича Тредьяковского. Он нес огромный фолиант под мышкой.

И тут разгадать нетрудно, что он нес — то, что составляло с ним: я и он, он и я Монтаня, свое имя, свою славу, шумящую над вами совиными крыльями, как скоро это имя произносишь, власяницу бездарности, вериги для терпения, орудие насмешки для всех возрастов, для глупца и умного. Одним словом, он нес «Телемахиду»».

Воспринял эту традицию и Белинский: «Тредьяковский, — писал он, — с его бесплодною ученостию, с его бездарным трудолюбием, с его схоластическим педантизмом, с его неудачными попытками усвоить русскому стихотворству правильные тонические размеры и древние гекзаметры, с его варварскими виршами и варварским двоекратным переложением Роллена… все, что было сделано Тредьяковским, оказалось неудачным, — даже его попытки ввести в русское стихотворство правильные тонические метры…» [3]

Однако звучали и другие голоса. Характерно предисловие (без подписи) к изданной после смерти Тредиаковского (в 1775 году) трагедии «Деидамия»: «Сей муж многими своими в пользу соотчичей трудами приобрел бессмертную память и славу. Он первый издал правила российского нового стихосложения, коим следовали

6

и ныне следуют все почти российские стихотворцы. Он сочинил много прозаических и стихотворных книг, а перевел и того больше, да и столь много, что кажется невозможным, чтобы одного человека достало к тому столько сил… он первый открыл в России путь к правильному стихотворству… Достодолжная ему хвала… представляется в сочиненных стихах к его портрету, в 1766 году писанному…

Стих начавшего стопой прежде всех в России,Взор художеством черты представляют сии:Он есть Тредьяковский, трудолюбный филолог,Как то уверяет с мерой и без меры слог;Почести лишить его страсть сколь ни кипела,

Но воздать ему венок правда предуспела».[1]

Поучительно и предисловие ко второму изданию «Езды в остров Любви» (1778): «Сия трудов славного российского писателя г.

Тредиаковского книжка хотя уже и обращалась в публике, но поелику от ее издания немало времени протекло, то и рассуждено за благо оную, яко забавную, а притом и изъявляющую разверзающееся дарование и природную способность сего трудолюбивого мужа, для любящих его переводы и сочинения, вторично, и точно в таком порядке, напечатать, в каком она прежде была напечатана». [2]

Все это очевидные доказательства того, что для известного круга современников Тредиаковский представлял вполне реальную и незаурядную поэтическую величину. Примечательно и другое. Если Екатерина и близкие ей литераторы по сути дела стремились вытеснить Тредиаковского из литературы, то передовые писатели того времени оценивали его совершенно иначе.

Н. И.

Новиков в своем «Опыте исторического словаря о русских писателях»[3] говорит о Тредиаковском: «Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия; весьма знающ в латинском, греческом, французском, итальянском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках. Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу…» Выступал в защиту Тредиаковского Н. И. Новиков и в своем журнале «Трутень».

7

Столь же решительными были, и слова Радищева: «Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в «Тилемахиде» найдутся добрые стихи и будут в пример поставляемы».[1]

В 1841 году в посмертном собрании сочинений Пушкина была опубликована его статья о книге Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». В статье Пушкин говорил и о Тредиаковском: «Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек.

Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел в русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков.

Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. В «Тилемахиде» находится много хороших стихов и счастливых оборотов. Радищев написал о них целую статью…

Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского…»[2]

В 1856 году было опубликовано письмо Пушкина И. Лажечникову, где, говоря о «Ледяном доме», Пушкин замечал: «За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей».[3]

В конце 1840-х годов выход сразу двух изданий Тредиаковского послужил сигналом к серьезному пересмотру и переоценке научной и литературной деятельности поэта.[4]

В настоящее время советское литературоведение высоко оценивает Тредиаковского и как ученого и как поэта. «Несмотря на значительный успех сатир Кантемира, — писал Г. А. Гуковский еще в 1926 году, — истинным начинателем новой русской поэзии следует, по-видимому, считать его ближайшего преемника,

8

Тредиаковского. Этот замечательный человек, в свое время недооцененный, отличался силой теоретического мышления еще в большей степени, чем даром самостоятельного создания новых поэтических форм… Опыты первой поры творчества Тредиаковского решительно отразились на ходе поэзии ближайших десятилетий».[1]

Конечно, многое в оценке деятельности Тредиаковского остается спорным, многое в его творчестве — еще не изученным, но положительное значение, которое имел Тредиаковский как новатор и в области филологии и области поэзии, сейчас уже не вызывает сомнений.

Естественнo, встает вопрос, чем же объясняется близорукость тех, кто так упорно отказывал Тредиаковскому в признании, да и близорукость ли это на самом деле.

Несомненно, что вокруг Тредиаковского шла явная идейная борьба. В той или иной оценке его деятельности был заключен определенный общественный смысл, отнюдь не сводившийся к узколитературной трактовке, скажем, качества его гекзаметров.

Весьма существенны соображения академика А. С. Орлова о том, что «в «Тилемахиде» не нравилось Екатерине не форма, а содержание…» [2]

Не случайно, что две самые большие работы Тредиаковского посвящены переводу западных утопистов и отчасти сатириков — Барклая («Аргенида») и Фенелона («Тилемахида»). В «Аргениде» Барклай, давая сатирическое изображение нравов французского двора, поучал государей, как следует править.

Книгу Фенелона «Приключения Телемака» (в переводе Тредиаковского — «Тилемахиду») признали в свое время настолько зловредной, что папа Иннокентий XII произнёс ей «отречение»; и в ней современники справедливo усматривали резкую критику французского двора и короля.

Обе эти книги в применении к русской действительности давали материал для очень рискованных и острых сопоставлений.

В 1762 году вступила на престол после убийства Петра III Екатерина II. Обстоятельства ее воцарения были у всех на глазах,

9

предания о них были еще так свежи, а нравы Екатерины и ее двора настолько развращены, что следующий, например, эпизод «Тилемахиды», вышедшей в 1766 году, попадал, конечно, не в бровь, а в глаз: в 3-й и 8-й книгах «Тилемахиды» рассказана история царя Пигмалиона и его наложницы Астарвеи:

Та Астарвея жена была, как богиня, преслична,
В теле прелестном она имела разум прекрасный…

но

…Лютое сердце кипело в ней и наполнено злости;
Ум однак скрывал худую чувственность хитро.

Царя она не любила. После встречи с неким «дивно пригожим» юношей и других событий Астарвея решила убить Пигмалиона и захватить власть.

Народ, однако, восстал против нее. Ее схватили:

Начали ту уже по грязи влачить за космыни…
Стражею тотчас она в темницу вергнута мрачну.

Кончилось все тем, что Астарвея отравилась:

Вот, наконец, издохла она, оставивши в страхе
Всех, которы при ней издыхающей там находились.[1]

Существенно отметить и то, что Тредиаковский в «Тилемахиде» выступал отнюдь не как переводчик в обычном смысле этого слова.

Он переводит прозу Фенелона стихами — гекзаметром, вводит в текст Фенелона собственное вступление и существенно перерабатывает и самый стиль оригинала.

Понятно, что на протяжении более чем шестнадцати тысяч строк гекзаметра, составляющих собою «Тилемахиду» Тредиаковского, эта широкая переработка не могла не превратить его по сути дела в соавтора Фенелона.

Зная и о репутации, и о судьбе Барклая и Фенелона, Тредиаковский настойчиво и смело говорил о достоинствах их произведений.

«Тилемахида» решительно не подходила к обстановке екатерининского двора. С ней и с ее автором приходилось бороться. Несколько позднее Екатерина — на примерах хотя бы Новикова и

10

Радищева — показала, как она умеет это делать, но в 60-е годы можно еще было быть мягче.

И с Тредиаковским боролись тоньше: его выключили из общественного внимания, против него применили очень злое оружие — смех.

Если его стихи рекомендовали как лучшее средство от бессонницы, это значило, что его исключали из числа писателей, «лишали огня и воды» (согласно римской формуле изгнания) в литературе.

Это было тем более существенно, что поэзия Тредиаковского была широко известна: «Когда Екатерина II изощряла свое остроумие над «Тилемахидой», — говорит исследователь русской музыкальной культуры Т. Ливанова, — стихи Тредиаковского были широко распространены как песни, любовно записывались и переписывались вместе с музыкой в сборниках кантов, бытуя без имени автора…» [1]

Не ограничиваясь художественными литературными источниками, Тредиаковский знакомил своих современников и с западноевропейской философией.

Двенадцать из шестнадцати томов переведенной им «Римской истории» Ролленя, печатавшихся с 1761 по 1767 годы, содержат обширные «Предуведомления от трудившегося в переводе», в которых широко излагается учение знаменитого юриста и историка Самуила Пуфендорфа о естественном праве и его «Практическая философия».

Переводы «Древней» и «Римской истории» Ролленя, а также «Истории об императорах» ученика Ролленя — Кревиера (Кревье), над которыми Тредиаковский трудился в общей сложности тридцать лет, точно так же примыкают по своей идейной направленности к тому циклу литературных выступлений Тредиаковского, которые вводили в кругозор русских читателей значительные явления прогрессивной западноевропейской культуры.[2] Наконец, недавно найденная И. Серманом рукопись «Феоптии» свидетельствует о большом интересе В. Тредиаковского к западноевропейской философии и науке.

Очевидно, таким образом, что Тредиаковский занимал определенное и своеобразное место в идейной жизни своего времени. Стирая с его облика чернящие краски, произвольно нанесенные

11

идейными противниками, мы видим, что за ними проступает значительная и яркая фигура выдающегося деятеля русской культуры и литературы XVIII века.

Не следует, конечно, и приукрашивать Тредиаковского.

«Безбожник и ханжа» — так охарактеризовал Ломоносов Тредиаковского, и в этом определении были очень четко схвачены противоречивые черты деятельности автора «Тилемахиды» и «Феоптии».

Если вскоре по приезде из-за границы Тредиаковский вызывал даже подозрения в атеизме, то позднее он написал «Феоптию», в предисловии к которой резко нападал на «умозрительных атеистов», и в особенности на «проклятого Спинозу», а на Сумарокова он написал прямой донос, обвиняя его в нарушении церковных догматов.

Тредиаковский жил в трудное, тревожное и противоречивое время, когда и в быту, и в идеологии, и в общественно-политической обстановке сталкивались и перекрещивались самые разноречивые тенденции. В Заиконоспасской академии еще всерьез занимались вопросами о том, как сообщают ангелы друг другу мысли, росла ли в раю роза без шипов и т. д.

, когда Ломоносов уже стоял на пороге открытия закона сохранения вещества. Знакомство с передовыми идеями западноевропейской общественной мысли совмещалось с библейскими представлениями о сотворении мира и с нелепыми и жестокими забавами вроде постройки Ледяного дома.

Бесправие и произвол, аресты и ссылки, когда, по выражению Ключевского, дворец и крепость непрерывно менялись своими обитателями и едущий в Сибирь Бирон встречался на пути с возвращающимся оттуда Минихом, куда сам же Бирон его и отправил, доносы и казни — это устойчивые черты эпохи, которых не выдерживали и не такие характеры, как у Тредиаковского, испытавшего в своей литературной деятельности все жанры — от панегирика до доноса.

Источник: https://rvb.ru/18vek/trediakovsky/03article/article.htm

Rodden.ru

Ломоносов и тредиаковский спор

Особая страница жизни Тредиаковского – затянувшийся на десятилетия спор с Ломоносовым по поводу приоритета в открытии силлабо-тонической системы стихосложения.

Да не просто спор, а судебная тяжба! Тредиаковский подал жалобу на поэта-современника, что тот присвоил его научное открытие. Официально тяжба так ничем и не разрешилась, но сколько сил отняла она у Тредиаковского! Сделала мишенью для вечных насмешек.

Не имеющий поддержки ни в друзьях, ни в семье, одинокий старик отстаивал свое право на особое место в истории русской культуры и на память потомков. Вопрос о первенстве – сложный вопрос. Формально, да, Тредиаковский – первый.

Ведь даже в бюллетене на выдвижение в академики Российской академии наук стоял первым. Ломоносов в списке из двух кандидатов – вторым. И, может быть, все-таки не только формально?

В спор о первенстве включились современники. Вот свидетельство неподкупного, как его называли, Н.И. Новикова, говорящее об огромном уважении к заслугам Тредиаковского и о приоритете последнего в открытии новой системы стихосложения.

«Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия, весьма знающ в латинском, греческом, французском, италианском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках.

Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу и первый в России сочинил правила нового российского стихосложения, много сочинил книг, а перевел и того больше.

Притом, не обинуясь, к его чести сказать можно, что он первый открыл в России путь к словесным наукам, а паче к стихотворству: причем был первый профессор, первый стихотворец и первый положивший толико труда и прилежания в переводе на российский язык преполезных книг».

Тредиаковский выдвинул новый принцип стихосложения, обосновал теоретически, доказал его правомерность многочисленными экспериментами и опытами в различных поэтических жанрах. Но создал ли практически новый стих? Едва ли. Живую художественную душу в поэтические строки нового образца сумел вложить Ломоносов.

Обладая гениальным художественным и научным чутьем, он, конечно же, не мог пройти мимо открытия Тредиаковского. Он сразу оценил громадные преимущества новой стиховой системы и ее использовал. Его оды и лирические стихотворения, написанные силлабо-тоническими ямбами, соединили теорию с практикой.

А чуть позже в своей «Риторике» и других филологических трудах Ломоносов и саму теорию дополнит, разовьет, найдет более точные ее соответствия современным ему поэтическим вкусам.

Разумеется, грандиозный переворот в стихосложении сразу и в одиночку Тредиаковскому осуществить было бы не под силу. Молодые поэты Собакин, Сумароков, Ломоносов реализовывали его открытие, а поэт-ученый постепенно от них отставал. Вспомним, что Тредиаковский в начале жизненного пути учился в Славяно-греко-латинской академии.

Преподавали там основательно, но в богословско-схоластическом духе. Что заложено в основании, не всегда бывает возможно преодолеть. Он так до конца и не освободился от метрического мышления (выше мы говорили о метрическом каноне в стихосложении).

Отказываясь от силлабического виршевого стиха, Тредиаковский, как это ни парадоксально, не смог окончательно порвать с силлабикой, то есть со слоговым построением стиха. Свою реформу в полном ее объеме он распространял лишь на короткие стопы. Иногда его рассуждения отличались причудливой избирательностью.

Так, он упорно отстаивал хорей и склонен был игнорировать ямб. Не случайно в похвальной статье о нем А.Н. Радищева, Тредиаковский назван «Дактило-хореическим витязем».

Возможно, он настаивал на особом благозвучии хорея «в пику» своему литературному противнику Ломоносову, который предпочитал писать стихи ямбами. Для серьезных жанров Тредиаковский оставлял лишь женскую рифму – еще одна уступка силлабическому стиху, где, как помним, женская рифма господствует.

Вкус нередко изменял ему и в его смелых стилистических экспериментах. А может быть, не хватало чувства современности? Церковнославянизмы, абстрактные понятия, высокую лексику он напрямую соединял с просторечными выражениями и оборотами.

Получались строки, над которыми потешались уже его современники:

Но были строки и фрагменты, которыми восхищались. В подтверждение этому приведем отзыв о поэте Пушкина. Кстати, в споре об ученом приоритете Тредиаковского или Ломоносова он встал на сторону первого.

«Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков В “Тилемахиде” находим много хороших стихов и счастливых оборотов.

Дельвиг приводил часто следующий стих в пример прекрасного гекзаметра:

>

Источник: https://rodden.ru/455-spor-lomonosova-i-trediakovskogo

…и подлинно свинья

Ломоносов и тредиаковский спор
joki_linguarumtar_viniel
Как известно, у истоков русского литературного языка в 18 веке стояли три столпа: Сумароков, Тредиаковский и Ломоносов. Проще сказать, на всю империю было три поэта. Но даже на таком необозримом пространстве этим троим было никак не ужиться.

Воевали они друг с другом не от скуки, а идейно: русское стихосложение как раз только-только отходило от гекзаметра и прочих античных форм, а в тот момент эти господа делили хореи и ямбы (я не шучу).

Результатом полемики Ломоносова с Тредиаковским, в которой принял участие и Сумароков, сначала вместе с Тредиаковским стоявший за хорей, а потом перешедший на сторону ямба, осталась любопытная брошюра, в которой писатели решились передать свой спор на суд читателей: «Три Оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо» (1743). Но это пока присказка, сказка впереди. Позже эта полемика приняла ожесточенный характер и с принципиальной перешла на личную почву: один писатель старался унизить и осмеять другого. Сумароков написал комедию, в которой вывел Тредиаковского под видом пошляка-педанта Тресотиниуса. Тредиаковский в отместку жестоко критиковал сочинения Сумарокова, пытаясь доказать полнейшего отсутствие в них оригинальности и таланта. Ломоносов в своих эпиграммах на Тредиаковского выражался так:

«Языка нашего небесна красота,
Не будет никогда попрана от скота…»

www.rvb.ru/18vek/lomonosov/01text/01text/06varia/090.htm (в этом стихотворении Л. порицает чрезмерную любовь Т. к архаизации русского языка и злоупотребление старославянскими окончаниями на -и)Тредиаковский говорил в ответной эпиграмме Ломоносову (маскируя ее под ответ Сумарокову):

«Когда, по-твоему, сова и скот уж я,
То сам ты нетопырь и подлинно свинья». 
www.rvb.ru/18vek/poety18veka/01text/vol2/08stihotvornaya-polemika/192.htm

А говорят: 18 век — это скучно… Там тоже живые люди жили!

joki_linguarumeto_vopros
Не так давно в некоторых словах русского языка Г произносилось как украинское. Причем закономерность, почему в одних словах было так, а в других иначе, установить было весьма проблематично. По этому поводу Ломоносов даже написал что-то вроде загадки:
Бугристы берега, благоприятны влаги,О горы с гроздами, где греет юг ягнят.О грады, где торги, где мозгокружны браги,И деньги, и гостей, и годы их губят.Драгие ангелы, пригожие богини,Бегущие всегда от гадкия гордыни,Пугливы голуби из мягкого гнезда,Угодность с негою, огромные чертоги,Недуги наглые и гнусные остроги,Богатство, нагота, слуги и господа.Угрюмы взглядами, игрени, пеги, смуглы,Багровые глаза, продолговаты, круглы,И кто горазд гадать и лгать, да не мигать,Играть, гулять, рыгать и ногти огрызать,Ногаи, болгары, гуроны, геты, гунны,Тугие головы, о иготи чугунны,Гневливые враги и гладкословный друг,Толпыги, щеголи, когда вам есть досуг.От вас совета жду, я вам даю на волю:

Скажите, где быть га и где стоять глаголю?

В части этих слов произносилось Г, в другой части — h. Ломоносова беспокоило, что люди начинают путаться в этих звуках. Как мы видим, Ломоносов боялся не зря: сейчас Г произносится везде, а h — только в словах «ага» и иногда «господи».Филологу Б. Успенскому удалось решить загадку Ломоносова — по крайней мере, частично. Для этого он открыл текст комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль» и выписал реплики учителя Вральмана.

У Вральмана был немецкий акцент, который Фонвизин передал на письме при помощи оглушения согласных. И поскольку Вральман говорил «хоспоша» вместо «госпожа», но при этом «торокой» вместо «дорогой», то мы можем сделать вывод: в слове «госпожа» произносилось h, а в слове «дорогой» — Г. И так далее.

Page 3

joki_linguarumeto_vopros
В литовском языке существует слово keliolika. Оно имеет корень «несколько» и суффикс числительных от 11 до 19 (аналог русского -надцать). Означает оно «сколько-то в диапазоне примерно от 11 до 19».

Может использоваться и при вопросе: Keliolika rublių gavai? — Сколько рублей в пределах от 11 до 19 ты получил?Наличие в языке этого слова дает литовцам явное преимущество: они могут спросить женщину, сколько ей лет.

Если литовец видит женщину, которой на первый взгляд можно дать любое количество лет от 30 до 60, и ему хочется вежливо узнать ее возраст, то он сверхтактично спрашивает:

«Keliolika jum metų? — Сколько вам лет в пределах от 11 до 19?»

🙂

Источник: https://joki-linguarum.livejournal.com/91553.html

Анализ «Парафразиса псалма 143» В.К. Тредиаковского. О.А. Страхова

Ломоносов и тредиаковский спор

Василий Кириллович Тредиаковский, как никто другой из поэтов XVIII века, в своем творчестве «стремился к соединению сакральной душеполезности со светской художественностью в литературе» [4;230-234] Уподобляясь древнерусскому книжнику, поэт считал главными своими добродетелями филологическое трудолюбие в сочетании с благочестием и смирением. Доказательством того, что в представлении Тредиаковского поэт – посредник между Богом и человеком, а поэтическое вдохновение генетически восходит к молитвенному созерцанию, стали его филологические работы и знаменитое переложение Псалтири. В 1752 году Тредиаковский во второй книге «Сочинений…», кроме исправленного переложения 143 псалма, издал девять новых стихотворных переложений, выстроенных в определенной последовательности. Они составил целый раздел – «Оды Божественные» [6;184-192]. Но не об этих одах пойдет речь, а о переложении 143 псалма. 

До появления в свет в 1826 году книги Ф.Н. Глинки «Опыты Священной поэзии» [2], в которой были собраны в основном стихотворения, восходящие к своему духовному истоку – священной книге Псалтири, русская литература имела довольно устоявшуюся традицию переложения псалмов слогом изящной словесности или, как еще говорили, создания их «парафразисов».

Еще в 1744 году три крупнейших поэта XVIII века В.К. Тредиаковский, А.П. Сумароков и М.В. Ломоносов решили продемонстрировать возможности отечественной поэзии в воспроизведении возвышенного духа стихов из наиболее популярной на Руси книги Ветхого Завета, дав своим сочинениям одинаковое жанровое определение – ода.

Таким образом, получились переложения 143-й псалма (Сумарокова – «Благословен Творец вселенны…», Ломоносова – «Благословен Господь мой Бог…», Тредиаковского – «Крепкий, чудный, бесконечный…»).

В Петербурге была издана книга, известная под кратким названием «Три оды» [6;421-425], в которую и были включены показательные парафразисы «соревновавшихся» в переложении одного и того же псалма поэтов. 

Однако переложение псалмов как своеобразное жанровое явление в своей основе опирается не столько на литературно-эстетические традиции (классики – (160) романтики) и уж, тем более, не на стремление писателей отразить великие события эпохи, а, прежде всего, на сокровенную духовную жизнь авторов.

Опирается на традицию богодухновенного и в то же время лирического прочтения поэтами текстов Священного Писания. И, как видим, в данном переложении отразилась не только духовная жизнь авторов, но и концепция каждого из них по поводу стихосложения, и этот спор положил начало силлабо-тонического стихосложения.

 

В рассматриваемом нами переложении отражена концепция Тредиаковского В.К.

Поэт считал, что метр изначально не определяет семантику, одическая «грандиозность» или элегическая «мягкость» зависят лишь от использования того или иного стиля, системы образов и лексики.

«Все зависит токмо от изображений, которые стихотворец употребляет в свое сочинение». Но при этом Тредиаковский утверждал, что героический стих должен быть сочинен непременно хореем, ибо иначе он «не красен и весьма прозаичен будет». 

… На защиту мне смирену Руку сам простри с высот, От врагов же толь презренну, По великости щедрот, Даруй способ – и избавлюсь; Вознеси рог – и прославлюсь; Род чужих, как буйн вод шум, Быстро с воплем набегает Немощь он мою ругает

И приемлет в баснь и глум. 

Как видим, поэт переложил псалом хореем, следуя и доказывая свою точку зрения. Данное 10-тистишие (строфа), как и все остальные, написаны не чистым 4-х стопным хореем, а с осложнением стоп пиррихием и спондеем.

Проанализировав весь ритмический строй оды, мы заметили, что пиррихий чаще всего появляется в 3, 4, 5, 6, 7, 8 и 9 стихах в 1 и 3 стопах, где ритм замедляется, а к концу восстанавливается. Спондей, как и пиррихий, встречается часто, но немного реже.

В основном эта утяжеленная стопа встречается в основном в 8 и 10 стихах в 1, 2 и 3 стопах. Эти стопы произносятся с усилением. Пиррихии и спондеи подчеркивают самое важное в строке.

Эти облегченные (пиррихий) и утяжеленные (спондей) стопы позволяют создавать различные варианты сочетания ударных и безударных слогов, усиливая выразительность и образуя ритмическое и звуковое разнообразие поэтических произведений. 

Если рассматривать рифму данного произведения, то она имеет следующий вид: ababccdeed. Такая рифмовка впервые появляется у Тредиаковского, так же как и строгая 10-ти строчная строфа, которая потом послужила для Ломоносова образцом канонизированной им в последствии десятистишной одической строфы.

В зависимости от расположения ударения в первом катрене 10-тистишья 1-3 стихи с женской рифмой, 2-4 – с мужской, а по расположению в строфе – перекрестная. Средние строки (5 и 6) рифмованы парно женской рифмой.

Во втором катрене видим то же, что и в первом, то есть чередование женских и мужских рифм, только 1-4 строки – мужская рифма, 2-3 – женская, расположение в строфе – опоясываю(161)щая. Во всем произведении по своей форме рифма является простой, по звучности – точной.

Чередование мужских и женских рифм придает стихам энергичное, резкое звучание, но сменяющееся более мягким, за счет женской рифмы. 

А теперь перейдем к жанру данного произведения и всему, что вытекает из определения жанра произведения. Так как авторы спора сами определили жанр – ода, то они наделили переложение чертами характерными для выбранного жанра. 

История постижения русским церковно-религиозным сознанием глубины и смысла Ветхого и Нового Завета неизменно сочетала в себе две тенденции: стремление полно и точно воспроизвести оригинал священных книг и стремление сделать их понятными для русского человека. Если сравнивать с синодальным переводом, то можно заметить, что автор делал переложение придерживаясь основного текста.

В соответствии с определенным жанром поэт выбирал и соответствующую лексику, поэтому в переложении так много слов возвышенного стиля, что является одной из особенностей жанра оды. Другой особенностью, которую можно выделить, является трехчастное композиционное деление текста произведения. Можно выделить вступление (1-3 строфы), основную часть (4-14 строфы) и заключение (15 строфа).

Тредиаковский, сохраняя в основном библейский текст, развивает и «орнаментирует» его в своем переложении. В 143-м псалме сказано: «Посли руку твою с высоты, изми мя и избави мя от вод многих, из руки сынов чуждих». Тредиаковский распространил эту метафору, реализовал выражение «от вод многих»: 

Даруй способ – и избавлюсь; Вознеси рог – и прославлюсь; Род чужих, как буйн вод шум, Быстро с воплем набегает, Немощь он мою ругает

И приемлет в баснь и глум. 

Сравнивая позднее переложение этих строк у трех участников поэтического спора, автор одобрил ломоносовское переложение, он писал: «Розум сего четверостишия есть тот же, что и Давидов: так меня чужой народ объял, что я погряз, как в глубокой пучине. Того ради, ты мне с высокия тверди простри длань, и тем избавь меня от оных многих вод пучинных» [5]. Зато сумароковское переложение этих же строк 143-го псалма он осудил за излишнюю смелость метафор и разрыв логических связей. 

Тредиаковский определяет сущность поэзии, которая «влита в человеческие разумы от Бога». По Тредиаковскому, поэзия изначально представляет собой Божественный дар, а задача поэта – славить величие Бога.

Если поэзия – художественная концепция человеческой жизни в целом, то стих – лишь формальный элемент, с помощью которого поэт это целое создает: «…в отличие от поэзии, которая является даром Божиим, стих изобретен самим человеком для славословия Бога» [3;285]. 

Боже! Воспою песнь нову, Ввек тебе благодаря, Арфу се держу готову, Звон внуши и глас царя:

Десять струн на ней звенящих, (162)

Стройно и красно гласящих Славу спаса всех царей; Спаса и рабу Давиду, Смертну страждущу обиду

Лютых от меча людей. 

Таким образом, обращение Тредиаковского к переложению псалмов и создание стихотворной Псалтири, рукопись которой была подготовлена к печати к 1753 году, мотивированы логикой поэтической концепции, генетически восходящей к платоновской идее Божественного происхождения поэзии. 

Поэт стремится повысить эстетическое качество своего переложения приемом «амплификации» (словесного распространения): первые четыре слова псалма Тредиаковский перелагает в грандиозный поток слов, который развернут в десяти строках одической строфы: 

Крепкий, чудный, бесконечный, Полн хвалы, преславный весь, Боже! Ты един превечный, Сый господь вчера и днесь: Непостижный, неизменный, Соврешенств пресовершенный, Неприступна окружен Сам величества лучами И огньпальных слуг зарями,

О! будь ввек благословен. 

Если в целом рассматривать стихи Тредиаковского, то они большей частью в высшей степени темны. Их читать еще труднее, чем Ломоносова, не говоря уже о Сумарокове. Он так строит свою речь, так располагает мысли, выбирает такие слова, что иной раз они становятся почти невразумительными.

Главное, что создает эту трудность восприятия, эту темноту, многочисленные и ничем не ограниченные инверсии. Возражая Сумарокову, который высмеивал их, он указывает, что русский язык допускает всевозможные перестановки порядка слов.

И Тредиаковский пользуется этим правом так, как никто в русской литературе не пользовался [1]: 

Крепкий, чудный, бесконечный, // Полн хвалы, преславный весь, //Боже!.. Немощь он мою ругает // И приемлет в баснь и глум… 

Но, не смотря на это, в поэзии Тредиаковского есть и положительное. Сквозь запутанный, искусственный педантически сделанный стиль иногда пробивается свежая струя.

Тогда мы слышим у Тредиаковского звуки и интонации, которых мы не найдем у других современных ему поэтов: какая-то интимность, простая и задушевная, изредка нарушаемая характерными чудачествами, странностями, свойственными этому поэту. В этом смысле показательно выбранное нами переложение Псалма 143.

Оно написано другим стилем: преобладающий в нем церковно-славянский язык уместен, более того он подчеркивает высоту стиля, ибо какими словами еще можно славить величие Бога, а интонации звучат нередко искренним чувством:

Ныне круг земный да знает
Милость всю ко мне его; (163)Дух мой твердо уповает На заступника сего: Он защитник, покровитель, Он прибежище, хранитель. Повинуя род людей, Дал он крайно мне владети, Дал правительство имети,

Чтоб народ прославить сей. 

И в заключении хотим отметить, что экспериментальные сочинения В.К. Тредиаковского, А.П. Сумарокова и М.В.

Ломоносова по переложению прозаического текста 143-го псалма разными стихотворными размерами уже показали, что трепетное соприкосновение поэтического воображения со священным текстом пробуждает, прежде всего, духовную область лирического сознания автора и порождает произведение глубоко исповедального характера.

А эстетические, исторические, биографические или бытовые контексты становятся сопутствующими духовной первооснове. «Алгебра» ритмических чередований стихотворного размера или «малое время» появления стиха на бумаге – лишь внешние данные таинственного богодухновенного рождения духовного сочинения.

Поэты XVIII века, сочинявшие три оды парафрастические Псалма 143, казалось бы, “особливо” решали одну и ту же задачу, поставленную умом, – показать достоинство того или иного стихотворного размера, но у каждого из них получилось сочинение, своеобразно открывающее, прежде всего, их личный опыт духовного делания и общения с Богом. 

___________
Примечания

1. Бонди С.М. Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // Тредиаковский. Стихотворения. М., 1935. 

2. Глинка Ф.Н. Опыты священной поэзии. СПб., 1826. 

3. Луцевич Л.Ф. Псалтырь в русской поэзии. СПб., 2002. 

4. Растягаев А.В. Теологическая концепция поэтического творчества Тредиаковского // Знание. Понимание. Умение. 2008. №2. 

5. Серман И.З. Поэтический стиль Ломоносова. М., Л., 1966. 

6. Тредиаковский B.K. Избранные произведения. М.,Л., 1963. 

Страхова Ольга Андреевна – студент ГосИРЯ им. А.С. Пушкина

Источник: http://www.ippo.ru/ipporu/article/analiz-parafrazisa-psalma-143-vk-trediakovskogo-oa-202183

Реформа русского стихосложения. Поэтические опыты Тредиаковского. Спор с Ломоносовым

Ломоносов и тредиаковский спор

Преобразователь русского стиха В.К. Тредиаковский

Особая страница жизни Тредиаковского – затянувшийся на десятилетия спор с Ломоносовым по поводу приоритета в открытии силлабо-тонической системы стихосложения.

Да не просто спор, а судебная тяжба! Тредиаковский подал жалобу на поэта-современника, что тот присвоил его научное открытие. Официально тяжба так ничем и не разрешилась, но сколько сил отняла она у Тредиаковского! Сделала мишенью для вечных насмешек.

Не имеющий поддержки ни в друзьях, ни в семье, одинокий старик отстаивал свое право на особое место в истории русской культуры и на память потомков. Вопрос о первенстве – сложный вопрос. Формально, да, Тредиаковский – первый.

Ведь даже в бюллетене на выдвижение в академики Российской академии наук стоял первым. Ломоносов в списке из двух кандидатов – вторым. И, может быть, все-таки не только формально?

В спор о первенстве включились современники. Вот свидетельство неподкупного, как его называли, Н.И. Новикова, говорящее об огромном уважении к заслугам Тредиаковского и о приоритете последнего в открытии новой системы стихосложения.

«Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия, весьма знающ в латинском, греческом, французском, италианском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках.

Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу и первый в России сочинил правила нового российского стихосложения, много сочинил книг, а перевел и того больше.

Притом, не обинуясь, к его чести сказать можно, что он первый открыл в России путь к словесным наукам, а паче к стихотворству: причем был первый профессор, первый стихотворец и первый положивший толико труда и прилежания в переводе на российский язык преполезных книг».

Тредиаковский выдвинул новый принцип стихосложения, обосновал теоретически, доказал его правомерность многочисленными экспериментами и опытами в различных поэтических жанрах. Но создал ли практически новый стих? Едва ли. Живую художественную душу в поэтические строки нового образца сумел вложить Ломоносов.

Обладая гениальным художественным и научным чутьем, он, конечно же, не мог пройти мимо открытия Тредиаковского. Он сразу оценил громадные преимущества новой стиховой системы и ее использовал. Его оды и лирические стихотворения, написанные силлабо-тоническими ямбами, соединили теорию с практикой.

А чуть позже в своей «Риторике» и других филологических трудах Ломоносов и саму теорию дополнит, разовьет, найдет более точные ее соответствия современным ему поэтическим вкусам.

Разумеется, грандиозный переворот в стихосложении сразу и в одиночку Тредиаковскому осуществить было бы не под силу. Молодые поэты Собакин, Сумароков, Ломоносов реализовывали его открытие, а поэт-ученый постепенно от них отставал. Вспомним, что Тредиаковский в начале жизненного пути учился в Славяно-греко-латинской академии.

Преподавали там основательно, но в богословско-схоластическом духе. Что заложено в основании, не всегда бывает возможно преодолеть. Он так до конца и не освободился от метрического мышления (выше мы говорили о метрическом каноне в стихосложении).

Отказываясь от силлабического виршевого стиха, Тредиаковский, как это ни парадоксально, не смог окончательно порвать с силлабикой, то есть со слоговым построением стиха. Свою реформу в полном ее объеме он распространял лишь на короткие стопы. Иногда его рассуждения отличались причудливой избирательностью.

Так, он упорно отстаивал хорей и склонен был игнорировать ямб. Не случайно в похвальной статье о нем А.Н. Радищева, Тредиаковский назван «Дактило-хореическим витязем».

Возможно, он настаивал на особом благозвучии хорея «в пику» своему литературному противнику Ломоносову, который предпочитал писать стихи ямбами. Для серьезных жанров Тредиаковский оставлял лишь женскую рифму – еще одна уступка силлабическому стиху, где, как помним, женская рифма господствует.

Вкус нередко изменял ему и в его смелых стилистических экспериментах. А может быть, не хватало чувства современности? Церковнославянизмы, абстрактные понятия, высокую лексику он напрямую соединял с просторечными выражениями и оборотами.

Получались строки, над которыми потешались уже его современники:

Бегут к нам из всей мочи Сатурновы веки.

Но были строки и фрагменты, которыми восхищались. В подтверждение этому приведем отзыв о поэте Пушкина. Кстати, в споре об ученом приоритете Тредиаковского или Ломоносова он встал на сторону первого.

«Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков В “Тилемахиде” находим много хороших стихов и счастливых оборотов.

Дельвиг приводил часто следующий стих в пример прекрасного гекзаметра:

…корабль Одиссеев, Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся».

Источник: https://licey.net/free/14-razbor_poeticheskih_proizvedenii_russkie_i_zarubezhnye_poety/67-russkaya_poeziya_xviii_veka/stages/2979-reforma_russkogo_stihoslozheniya_poeticheskie_opyty_trediakovskogo_spor_s_lomonosovym.html

ГРАМОТА.РУ – справочно-информационный интернет-портал «Русский язык» | Лента | Новости

Ломоносов и тредиаковский спор

Конференция, посвященная 300-летию со дня рождения В. К. Тредиаковского, пройдет с 4 по 5 марта в Институте мировой литературы им. А. М. Горького. Участники конференции — известные литературоведы и лингвисты, рассмотрят такие темы, как:

  1. Тредиаковский и литературные движения в России XVII—XVIII вв.; его роль в становлении русской литературы Нового времени.
  2. Тредиаковский — поэт, переводчик и переводческая деятельность в России XVIII в.
  3. Тредиаковский — стиховед, теоретик, историк литературы и литературоведение в России XVIII — первой половины XIX в.
  4. Тредиаковский — филолог и языкознание в России XVIII — первой половины XIX в.
  5. Тредиаковский в восприятии и оценке отечественных и зарубежных стиховедов, теоретиков и историков литературы.

Василий Кириллович Тредиаковский — поэт, просветитель, литературовед, историк, переводчик родился 22 февраля в 1703 году.

Учился в Москве в Славяно-греко-латинской академии, затем в Голландии и Париже (Сорбонна), где изучал математику и философию. В 1730 г. возвращается в Россию, с 1745 по 1759 гг.

 — профессор академии по латинскому и русскому красноречию (элоквенции), автор трактата «Слово о премудрости, благоразумии и добродетели».

Первым значительным произведением, изданным Тредиаковским по возвращению в Россию, был перевод романа П. Тальмана «Езда в остров Любви» (1730).

Кроме перевода в книге были опубликованы оригинальные стихи Тредиаковского на русском, французском и латинском языках.

Тредиаковского представили императрице Анне Иоанновне, он получил звание придворного поэта, переводчика, а затем и академика Российской Академии наук.

Однако житейский успех поэта был недолгим. В 1735 он был обвинен в том, что своей песней по случаю коронации императрицы уронил ее высочайший титул.

В 1740 министр Волынский потребовал, чтобы поэт написал стихи для шутовской свадьбы в Ледяном доме. Недовольный реакцией Тредиаковского на это поручение, Волынский приказал высечь его. Духовенство обвинило поэта в атеизме.

После всех этих событий мечтой Тредиаковского стали покой и уединение, в которых он мог бы спокойно работать.

В 1735 Тредиаковский издал трактат «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определением до сего надлежащих знаний», где изложил систему литературных жанров классицизма и дал первые в русской поэзии образцы сонета, рондо, мадригала, оды. Кроме того, Тредиаковский положил начало реформе русского стихосложения. Полемика с Ломоносовым привела к созданию новой системы русского стихосложения, названной системой Ломоносова — Тредиаковского.

Незадолго до смерти Тредиаковский издал одно из самых известных своих сочинений — стихотворный перевод с французского романа Ф. Фенелона, получивший название «Тилемахида». Издание Тилемахиды произошло вскоре после воцарения Екатерины II, которая усмотрела в поэме намеки на собственное царствование, и «Тилемахида» стала предметом насмешек и издевательств.

В противоположность расхожим представлениям о «Тилемахиде», закрепившимся в обществе, Пушкин впоследствии писал: «Его филологические и грамматические изыскания замечательны.

Он имел в русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков.

Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного…».

Трудолюбие Тредиаковского было поразительным. Его стихотворные произведения составляют десятки тысяч строк, переводы — десятки томов. Более 20 лет он посвятил переводу Древней и Римской истории.

Когда в 1747 пожар уничтожил 9 переведенных им томов, он перевел их заново. Тредиаковский перевел также «Историю о римских императорах» Ж.-Б. Кревье.

Все эти труды, по которым учились несколько поколений россиян, были напечатаны Тредиаковским в основном за свой счет, несмотря на крайне бедственное положение.

В 1759 Тредиаковский был уволен из Академии наук. В 1768 его настигла тяжелая болезнь: отнялись ноги. Несмотря на это, Тредиаковский продолжал трудиться над переводами и собственными сочинениями.

Просветитель Н.

 Новиков писал о Тредиаковском: «Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия; весьма знающ в латинском, греческом, французском, итальянском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках. Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу». А. Радищев считал, что «Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы».

Умер В. К. Тредиаковский в Петербурге 6 (17) августа 1769.
 

Источник: http://gramota.ru/lenta/news/8_1294

Адвокат Еремин
Добавить комментарий